Пограничник

Я хочу служить в пограничных войсках

солдат

Я видел тот памятник — маленький гордый обелиск на горном склоне, сложенный на скорую руку из обломков каменных плит и береговой гальки, принесенной снизу, от реки Пяндж. Той самой реки. Те, кто бегом носил сюда камни, спешили: только что рассвело, в сером клубящемся тумане гремел Пяндж, и вышедшие из своего первого и тяжелого боя восемнадцатилетние солдаты каждую минуту ждали новой атаки. У них оставалось по 5—8 патронов на брата, и они знали: если вой вновь начнется, он будет для них вторым и последним. Но мертвый Леша Куркин, который оставил живыми их всех, лежал рядом, в молодой высокой траве, мокро шелестящей под дождем, и поэтому они строили ему этот памятник — рядом со своими только что вырытыми окопчиками. Они, оставшиеся жить после Леши, торопились оставить ему памятник — после себя…
Много уже написано и сказано о ночи на берегу Пянджа на 9 апреля.
Первое и основное: само событие для наших дней беспрецедентно. Время как будто повернулось вспять, к 2Э—30-м годам — к жарким схваткам с басмаческими бандами. Вдумайся, читатель: группа пограничников, сформированная из молодых к нов, выполнявшая задачи по ремонту и восстановлению дозорных троп и инженерных сооружений, подвергшихся разрушениям в результате весенних паводков и оползней, и расположившаяся на паточным лагерем у границы, оказалась окруженной на территории СССР бандой, превосходящей ее почти вчетверо!
Не только необстрелянные, но даже не знакомьте с местностью солдаты приняли бой в самой страшной его форме — ночной, в окружении вра-::. занявшего господствующие на местности высоты и вооруженного тяжелым оружием. Но пограничники дрались, находясь в тактически невыгодном месте — на дне распадка, под кинжальным перекрестным огнем пулеметов и гранатометов. «Когда побывал там после боя, ужаснулся! — сказал капитан И. Кузьменко. — По всем канонам тактики оттуда никто не должен был уйти живым. А они — победили. Сердцем понимаю, но дойти не могу — как?..»

Александр Артамонов, рядовой, 1967 года рождения, призван в погранвойска после окончания металлургического техникума из г. Выкса Горьковской области.
Дождик шуршал в темноте па склоне позади Артамонова, скорчившегося от сырости на своем посту за огромным, почти в рост, камнем, торчащим на откосе обломанным клыком. Слушая этот дремотный шелест, он завидовал другу и земляку Вадиму Любимиеву, спящему в палатке. Но, с другой стороны, скоро Вадиму сменять его, а он завалится спать в теплом уютном спальнике. Наверное, мое двадцатилетие уже наступило, подумал он, включил рацию и, доложив дежурному по лагерю, что все в порядке, спросил, который час.
Рация вздохнула и ответила:
—  Полпервого, — и, помолчав, добавила: — С днем рождения, Пятый.
—  Спасибо, — улыбнулся Артамонов и выключил рацию.
Глухо ворчала за спиной невидимая река. Честно говоря, хотелось домой, в отряд. Тут эта промозглая сырость, неожиданно свалившийся туман, из-за которого они и застряли, эти су1иасшедшей высоты горы, кажущиеся такими красивыми с вертолета — а попробуй-ка походить по ним… Надо надеяться, сегодня туман разорвется и за ними наконец прилетят, и…
И тут на противоположном склоне распадка глухо хлопнуло, из мокрой тьмы черно-багровой шевелящейся громадой возникли горы в мерцающем свете взметнувшейся красной ракеты. Что такое?! Там же Леша Куркин! Артамонов ничего не успел сообразить, как ракета погасла и тут же тишину распорол треск «Калашникова», трассеры простегали темень дрожащей строкой.
Артамонов вскинул рацию — и ночь лопнула, как нарыв! Склоны грохнули слепяще-белым брызжущим огнем, дикий визг летящих гранат вонзился в уши, ало-призрачные молнии разрывов метались в зарослях дикого сада, высвечивая фантастическими сполохами палатки; высоко на черных откосах болезненно плясали голубовато-бешеные вспышки пулеметов. Полуослепнув, Артамонов секунду оглушенно глядел туда, где был Куркин. А там неумолчно трещал, захлебывался яростью «Калашников», его трассы летели в ему одному видную цель: Куркин в одиночку вел бой! Грохнул взрыв, автомат умолк, раздались какие-то жуткие вопли, кто-то истошно заорал; Артамонов вскочил — бежать туда? Нельзя — пост! Что ж делать? Он, не понимая, что уже идет бой (еще все казалось нереальным, отстраненным, как в кинозале, когда если и страшно, то ведь все равно убьют не тебя, кого угодно, но не тебя!) — он оглянулся вниз и оторопел: там, где только что был лагерь, пульсировала сплошная сеть трасс, настолько плотная, что в сполохах разрывов гранат и мельтешении светящихся пуль виднелись палатки и деревья, Но. Леша, как же он? И вдруг «Калашников» ожил вновь — Куркин отбивался! Но на вспышках его автомата сразу скрестились десятка полтора трасс — и он умолк…

В пограничных войсках, существует добрая традиция помощи старослужащих воинов новичкам. Она, эта традиция, стала нравственным правилом: умеешь сам — помоги товарищу. Куркин служил именно по этому правилу. Он сам был правилом. Тем самым, по которому на пограничных сторожевых кораблях моряки стоят по две вахты за новичков, когда тех в лежку уматывает шторм; правилом, по которому в ограниченном контингенте советских войск в ДРА опытные воины рвутся в бой вместо молодых солдат.
И Алексей Куркин, который через месяц должен был увольняться в запас, был в группе именно в качестве опытного, в своем роде младшим командиром, который на месте должен был показать солдатские тонкости службы в этих труднейших местах. И когда на него вышли из мрака душманы, Куркин молча выстрелил в небо ракету тревоги, тем себя сразу приговорив, и наверняка зная, что отсюда ему уже не уйти, открыл огонь. Не стреляй он из автомата, он еще ушел бы. Ночь, дождь, суматоха, прыжок под откос — и он остался бы жить. Но он не сделал и шага. Он бил и бил из автомата, остановив банду и вызывая огонь на себя; он знал, что там, внизу, новички уже выбегают из палаток, занимают оборону, и Куркин, даже смертельно раненный гранатой, разворотившей ему полбока, очнувшись после взрыва, пытается отползти за камень — и вновь жмет курок. Умирает — и стреляет.

Вечная память тебе, Алеша. Вечная благодарность, Алеша, твоей маме — от всех тех мам, чти сыновья остались жить благодаря тебе…

А в лагере командир группы майор Долгов, стоя в рост в сети трасс, как в воде, кричал, перекрывая грохот: — Вниз! Всем уходить по арыку вниз — к реке! В ночном бою важны первые команды определяющие ход событий. И потому майор стоял под пулями, понимая, что еще жив по чистейшей случайности. Ошалевшие от грохота и вспышек молодые солдаты выскакивали из палаток и сразу видели командира, слышали его — и потому он стоял, каждый миг ожидая своей пули. Он слышал спасительный стук куркинского автомата и со счастливым изумлением видел, что никто не оставил оружие — все выбегали с автоматами и прыгали один за другим в высохший арык, исчезая в темноте. Это было единственным спасением: с трех сторон гигантской горной чаши, где лежал лагерь, били убийственным огнем пулеметы и гранатометы, гребни склонов были опоя-
саны сплошной цепочкой вспышек автоматных выстрелов. Он увидел рядового Любимцева — тот лежал на краю канавы, не уходя, и с потрясающим хладнокровием стрелял короткими очередями, прикрывая уходящих. Майор даже не успел удивиться, хотя внешне Вадим Любимцев меньше всего походил на такого бойца: тихий, скромный, худенький юноша, длинные пушистые ресницы, смешно смущается… Сейчас же он, старательно целясь, расчетливо стрелял по вспышкам. И майор понял — именно этот паренек сейчас и нужен.
—  Наверх! — вскинул он руку. — Любимцев, наверх! Отсечь их!
Он знал, на что посылает юношу. Но таков долг его профессии — просчитывать тот самый, пугающий непрофессионалов «коэффициент потерь» и выбирать ходы, при которых этот «коэффициент» будет наименьшим. Любимцев вскочил и, пригнувшись, пропал в темноте — он ушел навстречу бандитам. А на его место упал Игорь Евмин — и тут же дал очередь. В этот миг тяжкий тупой удар швырнул Долгова на спину. «В сердце, — успел подумать он. — Вот и все…»

Вадим Любимцев, рядовой, 1969 года рождения, призван в погранвойска из г. Горького, где работал после окончания ПТУ автослесарем в автобусном парке.
—  Я побежал наверх, а они спускались по склону. Надо было их прижать — я так понял приказ. Это был правильный приказ. Я слышал их крики. Они… они подвывали, как волки в кино, и на ходу стреляли. Было очень темно. Скользко. Мокро. Я понял, они рядом, упал и обстрелял их, экономя патроны. Вил на крики и вспышки. (В. С: — Софья Николаевна, узнаете ли Вы своего Вадима — всегда тихого, спокойного мальчика? «Я понял, они рядом, и обстрелял их, экономя патроны». Это ваш сын?) Думаю, попадал — мы потом видели там много крови. Крики оборвались. Душманы бросились вбок и назад. Перебегая, я дал еще несколько очередей и, так как приказ выполнил, стал отходить вниз. Спускался в полной тьме и ждал выстрелов — боялся попасть под пули своих. А если навалятся бандиты, то у меня оставался патрон…

Майор был жив, не терял сознания и по звукам понимал, как идет бой. Итак, автомат Куркина умолк. Значит, бандиты на том фланге сейчас поворачивают направо и выходят на лагерь. Но на их пути еще заслон — пост Артамонова. Что-то с ним связано, что-то личное… Майор, давясь булькающей в горле кровью, мучительно вспоминал и не понимал, почему молчит автомат Артамонова. У него отличная позиция, если только бандиты не пойдут ниже. Если выше — он их задержит, как Куркин. Если ниже… Но что же… Ах, да! Ведь утром все должны были поздравлять Артамонова с днем рождения… Майор попытался ползти на спине к саду, где лежал ствол старого поваленного граната. И тут слева, на откосе, коротко, зло протрещал «Калашников» — и майор чуть не заплакал. То был автомат Артамонова.

    "Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают..."

С. Гудзенко

    "...Война - величайшее горе, в особенности в условиях современной военной техники"

Леонид Максимович Леонов

Rambler's Top100 Помощь призывникам в нелегком выборе. Отсрочка от армии или служба в пограничных войсках? Призывник, выбирай.