Пограничник

Я хочу служить в пограничных войсках

Со школьной скамьи каждому из нас хорошо известны пламенные строки стихотворения М. Ю. Лермонтова «Бородино». Это величайшее в истории России событие вот уже 175 лет волнует писателей, критиков, историков, поэтов. Участник войны 18!2 года поэт Федор   Глинка   восклицал:

Кто вам опишет эту сечу,
Тот гром орудий, стоп долин?
Со всей Европой эту встречу
Мог русский выдержать один!

Виссарион Белинский писал:
«Двенадцатый год был великою эпохою в жизни России. По своим следствиям он был величайшим событием в истории России после царствования Петра Великого. Напряженная борьба насмерть с Наполеоном пробудила дремавшие силы России и заставила ее увидеть в себе силы и средства, которых она дотоле сама в себе не подозревала».
Причины небывалого патриотического подъема всех слоев па-селения России, причины развернувшейся против наполеоновских войск партизанской борьбы лучше всех раскрыл М. И. Кутузов. На переданную ему Наполеоном через Лористона просьбу «унять народный гнев», он ответил, что в народе «войну сию почитают, равно как бы нашествие татар, и я не в состоянии переменить их воспитание». Нависшая опасность всколыхнула народную массу. «Все распоряжения и усилия правительства были бы недостаточны, — отмечал участник войны и будущий декабрист И. Якушина, — если бы народ по-прежнему остался в оцепенении. Не по распоряжению начальства жители, при приближении французов, удалялись в леса и болота, оставляя свои жилища на сожжение; не по распоряжению начальства выступало все народонаселение с армией из древней столицы».
Наполеон собрал небывалую по тем временам армию, хорошо обучил ее, закалил в многочисленных походах. Она представляла серьезную  боевую силу.
«Вся Европа дрожала перед Наполеоном. Ему не стоило большого труда за;воевать любое государство. Наполеон умел в одно мгновение решать участь целых материков, обнаруживая при этом… неуклонность в достижении намеченной цели».

К тому времени он уже одержал победы в Аустерлицком сражении (1805), при Иене (1806) и под Ваграмом (1809), что привело к необычайному расширению империи.
В 1811 году посол России во Франции князь А. Б. Куракин писал Александру I: «От Пиренеев до Одера, от Зунда до Мессинского пролива все сплошь — Франция».
Наполеон хвастливо заявлял: «Через пять лет я буду господином мира, остается одна Россия, но я раздавлю ее…»
К началу 1812 года он заставил работать на Францию всю покоренную Европу, значительно пополнил свою армию за счет порабощенных стран, доведя ее численность до одного миллиона 200 тысяч человек, более половины из них сосредоточив на границе с Россией.
Первый выстрел прогремел на Немане 12(24) июня, когда лейб-казачий разъезд офицера Жмурина обнаружил начало переправы. И с того часа Наполеон искал сражения, чтобы нанести смертельный удар русской армии. Он был убежден в успехе, но просчитался. Вот как рассказывает известный исследователь Отечественной войны 1812 года академик Е. В. Тарле «про день Бородина…»
«Наступила ночь на 26 августа (7 сентября) 1812 года. Кутузов не мог не волноваться перед грозной сечей, в которой предстояла борьба за честь и политическую самостоятельность русского народа. Но он умел держать себя в руках и сохранял полное наружное спокойствие.
Иначе вел себя Наполеон. Он почти не спал в эту ночь, постоянно вскакивая с постели и выходя из палатки, чтобы посмотреть, горят ли еще огни в русском расположении, не ушел ли Кутузов. Этого ухода он боялся больше всего. Он был во власти иллюзии, что если «завтра» одержит победу, то «завтра» же и окончится война. «Верите ли вы в завтрашнюю победу, Рапп?» — спросил он дежурного офицера. «Без сомнения, ваше величество, но победа будет кровавая».
Около пяти часов утра он вновь велел узнать, не уходят ли русские. Но русские не двигались с места. Бодро поднялся Наполеон, воскликнув: «Ну, так они теперь у нас в руках! Пойдем! Отворим ворота Московские!» Ему подали коня, и он помчался к Шевардину, уже занятому французами с ночи на 25 августа. Поглядев на восходящее солнце, он воскликнул: «Вот солнце Аустерлица!» И велел начать сражение».
Теперь предоставим слово известному советскому писателю, автору романов «Суворов», «Кутузов», «Генерал Ермолов» и других Олегу Николаевичу Михайлову:
«Сражение началось нападением войск вице-короля Италии Евгения Богарне на деревню Бородино и взятием этой деревни. Но главный удар Наполеон направил не в центр, а на левый фланг русских сил, где последовал ряд кровопролитнейших атак на Багратионовы флеши, укрепления, сооруженные на Семеновской возвышенности. Огромные массы войск Наполеон двинул против слабейшего фланга, чтобы опрокинуть его или запереть в колено, образуемое Колочею и Москвой-рекой. Становилось ясно, что нападение на деревню Бородино представляло собой лишь отвлекающий маневр.
Атака на Семеновские флеши, на южной оконечности русских позиций, была поручена лучшим маршалам Наполеона — Даву, Нею и Жюно, подкрепленным тремя кавалерийскими корпусам под началом Мюрата…
Миновав лес, французы начали строиться в колонны к атаке под картечным огнем русских. Русский огонь был губителен. В самом начале дивизионного генерала Компана ударило осколком гранаты. Он сдал команду другому генералу — Дезе„ но и тот вскоре был опасно ранен. Его место занял присланный от Наполеона генерал-адъютант Рапп» однако и его не пощадил русский свинец. Сам корпусной командир Даву упал с лошади, пробитой ядром, и получил сильную контузию. Дивизия Компана была уничтожена почти полностью, атаки французов оказались безуспешными.
В семь часов утра Наполеон приказал возобновить наступление с еще большей силой. Маршал Ней вступил в левый фланг Даву; корпус Жюно, отданный в распоряжение Нея, стал во вторую линию; Мюрат двинул три кавалерийских корпуса,.
Видя невозможность дивизиям Воронцова и Неверовского устоять против столь великих сил, которые развертывались на его глазах, Багратион послал за дивизией Коновницына, стоявшей с Тучковым на Старой Смоленской дороге, взял несколько батальонов из второй линии Раевского, бывшего правее от него, подвинул из резерва 2-ю гренадерскую дивизию принца Макленбургского и разместил ее влево от Семеновского. Словом, он стянул к угрожающему месту все войска, находившиеся у него под рукой, и послал просить Кутузова с немедленном подкреплении».
И Кутузов выделил часть резерва, выделил, поскольку видел всю серьезность положения, выделил, несмотря на то, что сам указывал в диспозиции:
«При сем случае не излишним почитаю представить г.г. главнокомандующим, что резервы должны быть оберегаемы сколь можно долее, ибо тот генерал, который еще сохранит резерв, не побежден…»
Но основные свои резервы русский главнокомандующий стремился сохранять до наиболее важного момента. К ним относились 1-й кавалерийский корпус Уварова и казачьи полки Платова, предназначенные для заранее задуманного рейда по тылам врага, а также 3-й пехотный корпус генерала Тучкова, который предполагалось использовать вместе с московским ополчением для удара из района утицкого кургана по флангу французам, атакующим Семеновские флеши. Последний удар был задуман блестяще и, несомненно, принес бы большую удачу, но… Кутузов не сразу узнал об этом «но». Обратимся к свидетельству советского военного историка генерал-майора Н. Ф. Гарнича:
«План Кутузова сохранить до переломного момента в засаде свежий пехотный корпус и московское ополчение был сорван его начальником штаба, бездарным и завистливым немцем бароном Беннигсеном. Объезжая вечером 25 августа (6 сентября) русские позиции, Беннигсен попал в расположение 3-го пехотного корпуса, который уже почти сутки находился в засаде, и приказал генералу Тучкову выдвинуться из леса вперед на запад и стать непосредственно за егерьскими полками на виду у противника. На возражение Тучкова Беннигсен настойчиво повторил свое приказание. Не смея ослушаться начальника главного штаба, генерал Тучков выполнил его приказание».
Предательский поступок барона Беннигсена стоил больших жертв, стоил жизни двум братьям Тучковым — командиру 3-го пехотного корпуса Николаю Алексеевичу и его брату командиру бригады 3-й пехотной дивизии Александру Алексеевичу.
Не впервые ставил Беннигсен бездарным выбором позиции русскую армию в тяжелое положение. В кампанию 1807 года, обманным путем получив главное командование над русской армией, барон словно специально сдерживал ее боевой порыв и равнодушно, настойчиво упускал моменты, когда русские могли нанести французам смертельный удар. Так было и в сражении под Прейсиш-Эйлау 26—27 января (7—8 февраля)   1807 года.
Участник сражения А. П. Ермолов так рассказывает о выбранной позиции: «Главный недостаток состоял в том, что весь левый наш фланг имел против себя высоты, где неприятель поставил свою артиллерию, за ними скрывал свои движения, сосредоточивал свои силы, и трудно было отвращать нападение их».
«Отличился» Беннигсен и позднее, когда выбрал по поручению Кутузова позицию для нового сражения под стенами Москвы на Поклонной горе. Позиция та пересекалась рытвинами и излучистою речушкой, затрудняющей сообщения.
Однако вернемся к описанию событий священного дня Бородина. Обстановка на левом фланге, осложненная в значительной степени самоуправством Беннигсена, нарушившим блестящий план Кутузова, продолжала обостряться. Ярко и колоритно описывает разгоревшуюся там жестокую сечу Олег Михайлов:
«Тела убитых и раненых кровавой массой покрывали батареи и окрестности. Солдаты выбывали тысячами, офицеры — сотнями, генералы — десятками. После ранения Воронцова пали племянник Суворова Горчаков и принц Макленбургский. Командир Астраханского гренадерского полка Буксгевден, истекая кровью от трех полученных ран, пошел впереди своих солдат и погиб на батарее. Начальник штаба 6-го корпуса полковник Монахтин, указывая колонне на захваченную неприятелями батарею, сказал: «Ребята! Представьте себе, что это Россия, и отстаивайте ее грудью богатырской!» Картечь повергла его полумертвым на землю. Генерал-майор Александр Алексеевич Тучков у ручья Огника, под огнем батареи, закричал своему Ревельекому полку: «Ребята, вперед!» Солдаты, которым стегало в лицо свинцовым дождем, заколебались. «Вы стоите? — воскликнул Тучков. — Я один пойду!» Он схватил полковое знамя и кинулся вперед. Картечь расшибла ему грудь. Ревельцы подхватили знамя и бросились прямо на пушки.
Судьба Тучковых беспримерна. Три родных брата, достигнув генеральских чинов и пройдя невредимо многие войны, почти в одно время    кончили
свое поприще. Один, израненный штыками, полонен близ Смоленска; двое пали на Бородинском поле…»
Замысел Наполеона не отличался оригинальностью. Сколько раз в прежних кампаниях ему удавалось заставить неприятеля ослабить свой центр с целью усиления флангов и тогда нанести рассекающий удар. И теперь он надеялся прорвать оборону русских и отрезать им путь к Москве. Вот рассказ офицера Н. А. Андреева о схватке на левом фланге русской армии:
«С 25-го на 26-е в ночь, близко у нас, у неприятеля пели песни, били барабаны, музыка гремела, и на рассвете увидели мы вырублен лес и против нас, где был лес, явилась огромная батарея. Лишь только была заря, то зрелище открылось необыкновенное: стук орудий до того, что не слышно было до полудня ружейного выстрела, все сплошной, огонь пушек. Говорят, что небо горело; но вряд ЛИ кто видел небо за беспрестанным    дымом. Егеря наши мало были в деле, но дело везде было артиллерийское, с утра против Нея, Мюрата и Даву корпусов. Наша дивизия была уничтожена. Меня опять послали за порохом, и я, проезжая верхом, не мог не только по дороге, но и полем проехать, от   раненых и изувеченных  людей и лошадей, бежавших в ужаснейшем виде. Ужасы сии я описывать не в силах; да и теперь вспомнить   не могу ужаснейшего зрелища. А стук от орудий был таков, что за пять верст оглушало и сие было беспрерывно… Тут перо мое не может начертать всей картины… Я отослал ящики назад, а сам    поехал вперед к деревне Семеновской, которая пылала в огне. На поле встретил я нашего   майора Бурмина, у которого было 40 человек. Это был наш полк… Взойдя в лес мне встретилась картина ужаснейшая и невиданная.   Пехота    разных   полков, кавалерия, спешившаяся без лошадей, артиллеристы без орудий. Всякий дрался чем мог, кто. тесаком,  саблей, дубиной,    кто    кулаками. Боже, что за ужас! Мои егеря рассыпались по лесу и я их. более не видал…» Далее Н. А. Андреев, состоявший в дивизии  генерала Неверовского, рассказывает о том, что в 11 часов утра, когда    Неверовский собрал  свою дивизию, то оказалось, что от нее в живых осталось… семьсот человек. И другие дивизии, оборонявшие Багратионовы флеши, были не в лучшем положении. «Мы видели,    как Семеновский полк, несколько часов стоя на позиции…. был ядрами уничтожаем. Два кирасирские полка,. Новороссийский и Малороссийский… пошли на неприятельскую батарею. Картина  была  великолепная! Кирасиры показали свою   храбрость:     как картечь их не валила, но, хотя    половиною силы, они достигли цели и батарея была их. Но что за огонь они вытерпели, то был ад!.. Я видел, Багратиона, снятого с лошади, раненного в ногу и как он. был терпелив и хладнокровен; слезал с коня в последний раз и поощрял солдат отомстить за себя. Не берег себя и по привычке был в сильном огне…»
«Когда в Багратиона попал осколок ядра, — рассказывает академик Е. Тарле, — он, зная, как может смутить солдат ранение их любимца, пытался некоторое время скрыть свою рану, но кровь, заливала его и лилась на землю. Он стал молча валиться с лошади. Его унесли. Левое крыло несколько подалось назад, но продолжало биться с прежним мужеством: жажда мести за погибающего раненого героя охватила солдат. Кирасир Андрианов, прислуживавший Багратиону во время битвы, подбежал к носилкам и крикнул: «Наше сиятельство, вас везут лечить, во мне вам уже нет надобности!» Прокричав это, Андрианов, как передают очевидцы, «в виду тысяч пустился, как стрела, мгновенно врезался в ряды неприятелей и, поразив многих, нал мертвым».
Мужество русских солдат, офицеров и генералов не знало границ. До нас дошло немало свидетельств удивительной стойкости защитников флешей, свидетельств того, «что французские потери на русском левом фланге и у деревни Семеновской решительно никакой «победой» в этом месте не могут быть возмещены». Вот что видел и слышал участник л правдивейший наблюдатель военный инженер Богданов: «Трепетное чувство сильных впечатлений и вместе с тем величественное начало центральной битвы представило поразительное зрелище. С двух батарей у деревни Горки, по всей линии 6-го и 7-го корпусов, до деревни Семеновской поднялся беловатыми клубами дым от многочисленной артиллерии, и все это в момент слилось в один неумолкаемый гром с огнем левого фланга. Все вокруг нас покрылось, в полном смысле слова, облаками густого дыма; ничего нельзя было видеть. Общий непрерывный гул грома, вой и свист бесчисленных снарядов колебали воздух, земля дрожала. Трудно определить время нашего напряженного состояния, не знаю, что совершается около нас и за нами. Явление редкое, небывалое! До тысячи орудий с обеих сторон гремели, и более 150 тысяч воинов сражались на каком-нибудь четырехверстовом протяжении, считая от деревни Горок до Утицы. История народов и по настоящее время не выписывала еще повой страницы о битве, подобной при Бородине, по числу павших воинов. .Но странное, изумительное и непонятное дело: на четырех верстах неумолкаемого грома, яростного наступления с одной и героической защиты с другой стороны, вдруг, как бы по мановению условно-то знака какой-либо силы, все смолкло, слышны были лишь победные клики. Два полка нашей кавалерии в этот момент бурно мчались среди нестройной толпы бегущего неприятеля нанося смерть и конечное поражение».
Далее Богданов отмечает, что во время боя еще невозможно было дать приблизительно отчет о чудовищных потерях неприятеля: «Маршал Даву, наступая на укрепления левого фланга у деревни Семеновской, был два раза отброшен с большими потерями к лесу; Пей спешит присоединить к нему свои войска, и оба маршала, пользуясь превосходством числа сил, поддерживаемые кавалерией и громом многочисленных пушек, три раза входили в промежуток укреплений и солдаты их, падая под сосредоточенным жестоким картечным и ружейным огнем, умирали под русскими штыками. Твердость, укрепленная верой доблестных наших воинов, выдержала все три напора громадных сил неприятеля, который мужественно отбит подоспевшими к этому времени па подкрепление всего корпуса генерала Багговута… Но и мы не остались без потери многих храбрых. Князь Багратион и генерал Тучков 1-й получили смертельные раны. Начальник артиллерии граф Кутайсов убит».
Гибель генерал-майора графа Александра Кутайсова, командовавшего во время сражения артиллерией всей русской армии, не могла не сказаться на общем ходе дел, что не раз впоследствии отмечал Кутузов. ‘Ведь артиллерии в этой битве суждено было сыграть решающую роль. И действие ее по неприятелю, отмечал Богданов, было ужасающим:
«Едва густые облака порохового дыма, тихо поднимаясь, открыли горизонт; какое ужасающее зрелище представилось глазам, вся площадь от укрепления до ручья Семеновского и реки Колочи была покрыта трупами врагов: на волчьих ямах лежали груды перемешанных людей и лошадей. Неприятель в общем наступлении понес, как видно, громадные потерн своих сил. Вся местность пред деревнею Семеновскою, в кустарниках до леса, среди люнетов и далее влево от них, по свидетельству очевидцев, устлана была сплошь телами. Здесь, видимо, пробил последний час могуществу гордого притеснителя народов и указал начало его падения».
Здесь нельзя не вспомнить чрезвычайно важный приказ, отданный графом Александром Кутайсовым накануне сражения.
«Подтвердить от меня во всех ротах, чтоб они с позиций не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки. Сказать командирам и всем господам офицерам, что, отважно держась на самом близком картечном выстреле, можно только достигнуть того, чтобы неприятелю не уступить ни шагу нашей позиции. Артиллерия должна жертвовать собой, пусть вас возьмут с орудиями, ко последний картечный выстрел выпустите в упор, и батарея, которая таким образом будет взята, нанесет неприятелю вред,  вполне искупающий потерю орудий».
Этот приказ был особенно важен потому, что внушение артиллерийским начальникам опасения за потерю орудий приводило к тому, что артиллеристы раньше времени снимались с позиций и не использовали возможностей своего оружия для поражения противника.
К сожалению, это опасение не только внушалось им свыше, но и спускалось в приказном порядке. Вот строчки из рескрипта Александра 1, данного Кутузову: «…тех командиров артиллерийских рот у которых в сражении потеряны будут орудия, ни к  каким  наградам  не представлять».
Отдавая свой приказ, Кутайсов исходил из того, что артиллерийские командиры, не опасающиеся возмездия за потерю орудий, будут держаться до последнего, и картечные выстрелы, выпущенные в упор, в подавляющем большинстве случаев не позволят неприятелю взять орудия.
Немалую роль сыграла артиллерия па всех участках сражения, в том числе и на левом фланге, где русским было труднее всего.
После смертельного ранения Багратиона Кутузов направил на левый фланг возглавить 2-ю армию герцога Вюртембергского. Однако тот, еще не успев принять дела, стал требовать подкреплений, не обещая в противном случае удержать позиции.
И тогда Кутузов приказал занять место Багратиона одному из храбрейших и любимейших своих генералов Дмитрию Сергеевичу Дохтурову, послав ему короткую записку: «Держаться до последней крайности».
Дохтуров прибыл во 2-ю армию без подкреплений, но принес с собой неизмеримо больше — хладнокровие, выдержку, уверенность. Недаром один французский генерал писал: «Русские гвардейцы, даже раненые, подползали к неприятелю, дрались с ним, залили его и умирали, цепляясь за горло врага». Так дрались солдаты, возглавляемые Дохтуровым, повторявшим в самые тяжелые минуты: «^а нами Москва, за нами мать городов русских».
Историк С. И. Ушаков писал о Дохтурове: «Россиянин никогда не произнесет священного для него названия Бородино, не вспомнив о Дохтурове, как о храбром соучастнике в славе, снисканной Россией в сей кровопролитной битве».
После сражения Кутузов пошел навстречу генералу Дохтурову со словами: «Позволь мне обнять тебя, мой герои…»
Дмитрий Сергеевич Дохтуров так докладывал Кутузову: «…В 4 часа пополудни я весьма мало подался назад и занял позицию, в которой удержался до самого вечера. Все усилия неприятелей, чтобы меня из оной вытеснить, были тщетны, они, потеряв бесчисленное множество убитых, в семь часов вечера стали отступать, что я видел своими глазами. Я полагаю Бородинское сражение совершенно выигранным!»
А ведь привыкший к блестящим победам на Западе, император Франции и здесь пытался назвать себя победителем, хотя факты свидетельствовали об ином. Западноевропейский историк Кер-Портер писал: «Французы отступили с поля битвы, когда уже нельзя было различать ни одного предмета». Далее он сообщает: «Будучи принужден отступить двенадцать верст, не останавливаясь, он (Наполеон) требует себе право на успех дня».
А вот что сообщалось в изданных штабом Кутузова известиях из армии о неприятеле: «Отбитый по всем пунктам он отступил в начале ночи, и мы остались хозяевами на поле боя. На следующий день генерал Платов был послан для его преследования и нагнал его арьергард в 11 верстах от деревни Бородино».
Французская армия бежала, бросив на поле до 50 тысяч трупов солдат и 47 генералов.
Известный советский историк П. А. Жилин отмечал: «При оценке Бородинского сражения следует подчеркнуть по крайней мере три главных результата. Во-первых, наполеоновской армии не удалось сломить сопротивление русских, разгромить их и открыть себе свободный путь к Москве. Во-вторых, русская армия вывела из строя почти половину войск противника. И, наконец, в-третьих, на Бородинском поле французская армия понесла непоправимый моральный ущерб, в то время как у русских войск возросла уверенность в победе. И как бы ни пытался французский император в своих бюллетенях представить сражения под Бородино как свою победу, все же во Франции и Европе поняли, что эта «-.победа» явилась для Наполеона и его армии началом катастрофы».
«Сей день, — писал Кутузов в своей реляции о сражении императору Александру I, —  пребудет
вечным памятником мужества и отличной храбрости российских воинов, где вся пехота, кавалерия и артиллерия дрались отчаянно. Желание всякого умереть на месте и не уступить неприятелю. Французская армия под предводительством самого Наполеона, будучи в превосходнейших силах, не превозмогла твердость духа российского солдата, жертвовавшего с бодростью жизни за свое отечество».
А через несколько дней на историческом совете в Филях Кутузов сказал свои знаменитые слова: «С потерею Москвы не потеряна Россия. Первою обязанностью сохранить армию и сблизиться с войсками, идущими к нам на подкрепление. Самим уступлением Москвы приготовим мы погибель неприятелю… Знаю, ответственность обрушится на меня, но жертвую собою для блага Отечества».
Произнося эти слова, он поднялся со стула и твердо заключил: «Приказываю отступать».
По свидетельству адъютанта главнокомандующего Кайсарова, Михаил Илларионович в тот вечер, оставшись один, не мог успокоиться, и слезы бежали из его здорового глаза. А потом вдруг сказал решительно: «Это мое дело, но уж доведу я проклятых французов, как в прошлом году тур-ков до того, что они будут есть лошадиное мясо!»
И пророчество его сбылось. Решение, принятое в Филях, предопределило конец французской армии, смертельный, непоправимый удар которой был нанесен в Бородинском сражении.
И, быть может, направляя к Кутузову графа Лористона, Наполеон вспомнил о том последнем шансе, который давали ему русские, когда он, надменный и самоуверенный, входил в Вильно. Тогда в главную квартиру императора Франции прибыл личный представитель Александра 1 генерал-адъютант Балашов с предложением мира.
«По какой дороге можно пройти в Москву?» — высокомерно спросил тогда Наполеон. На что Балашов с достоинством ответил: «Русские как и французы говорят, что к Риму можно пройти по всякой дороге. В Москву тоже ведут многие пути. Карл XII туда шел через Полтаву!»
Александр I не принимал послов Наполеона до тех пор, пока русская армия не подошла к Парижу. Перед вступлением в столицу Франции государственным секретарем А. С. Шишовым был подготовлен манифест, призывающий армию не разрушать Парижа и милосердно относиться к жителям, что и было выполнено. А ведь Москва, после того как в ней побывала «просвещенная Европа», лежала в руинах и пепле. Оставляя ее, Наполеон приказал взорвать Кремль, храм Василия Блаженного, Арсенал и другие исторические памятники.
Русские же сохранили Париж без малейших разрушений, доказав на деле, что представляют великий, могучий, великодушный парод — народ—победитель.
История поставила памятники победам и людям, их сотворившим. У Поклонной горы высится конная статуя Кутузова; улицы в западной части, столицы названы именами героев Отечественной войны 1812 года. Герои двенадцатого года навечно в исторической памяти народа.

Прокомментировать

Вы должныавторизоваться чтобы прокомментировать

    "Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают..."

С. Гудзенко

    "...Война - величайшее горе, в особенности в условиях современной военной техники"

Леонид Максимович Леонов

Rambler's Top100 Помощь призывникам в нелегком выборе. Отсрочка от армии или служба в пограничных войсках? Призывник, выбирай.